Беларуский квир о КГБ, тюрьме и самообнимании. Часть 1
Пока я работал над этим текстом, большую часть времени плакал. Но вместе с болью все время было и другое чувство. Восхищение человеком, у которого после тюрьмы, потерь и разломанной жизни все равно осталось желание жить, любить, шутить и идти дальше. Это чувство не отпускает меня до сих пор.
Это история про молодого квир-человека, который только начал собирать себе жизнь. Неожиданный переезд в другой город, работа, которую он до сих пор считает лучшей в своей жизни, учеба, творческие заказы, новые знакомства и ощущение, что под ногами наконец появляется почва. Потом домой пришли силовики, и эта жизнь резко сузилась до кабинета в КГБ, камеры с клопами, писем от близких и ежедневной попытки не потерять себя.
Он только начал обретать устойчивость
Когда он говорит о жизни до задержания, сквозь буквы, я чувствую, будто все только-только начало складываться.
До этого был переезд в другой город. Неожиданный. За ним пришла работа, которую герой называет «самой лучшей в своей жизни». Эта работа, как он говорит, давала не только деньги или занятость. Она давала ощущение смысла. Можно узнавать новое, развиваться творчески, помогать людям.
Параллельно он учился дальше, чтобы прокачать одно из своих творческих направлений. Появлялись новые заказы, люди со схожими интересами и друзья. В какой-то момент у него впервые начало складываться то, что можно назвать устойчивостью, пусть и очень хрупкой.
Как говорит герой, главным для него тогда было и остается творчество. «Оно дает силы и забирает их, успокаивает и заземляет, вдохновляет на что-то новое и интересное».
Это важная деталь. До заключения его жизнь не была абстрактной «активистской” биографией. Это жизнь человека, у которого наконец появилось свое. Своя работа. Свой круг. Свои планы. Свой ритм.
Творческие встречи, активизм и ощущение, что можно делать что-то важное
К преследованию привела в том числе его активистская деятельность. Он уточняет, что речь не только про квир-активизм. Скорее про более широкую активистскую работу. Мероприятия, творческие встречи, неформальное образование, попытки создавать пространство, где людям не страшно быть рядом друг с другом.
Они делали живые встречи, с настоящими людьми, а не только безопасные разговоры онлайн. И в этом, как теперь понимает герой, была не только сила, но и уязвимость.
Он говорит так: «За свою безопасность во время самих встреч он еще мог как-то отвечать, а вот заставить соблюдать правила других людей, которые не до конца понимают контекст риска, уже нет. Многие и без того тревожились. Некоторых пугали даже базовые меры безопасности. А когда давление приходит не в теории, а на практике, например, в дверь квартиры, среагировать быстро сложнее».
В его словах считывается не только анализ, но и вина. Которая часто остается у людей после задержания. Не досмотрел, не доучил, не успел.
Когда они пришли домой
На вопрос о том, когда он впервые почувствовал, что его квир-идентичность влияет на безопасность, герой отвечает так: “Сразу, когда силовики приехали ко мне домой”.
С этого момента начались шутки, насмешки, комментарии про внешность, вещи в доме и творчество.
Он до сих пор помнит одну маленькую деталь. У него были проколы в ушах, которые не успели нормально зажить. Герой переживал за них еще во время задержания. Потом, уже в КГБ, увидел на своей шее кровавые полосы. Его сводили в туалет и дали умыться.
Он переживал за партнера, которому тоже досталось, хотя тот ни к чему не был причастен
Потом был абсурдный и очень страшный эпизод. Силовики хотели увезти его в винтажном платье, которое он нашел в подарок подруге. В итоге передумали. Или послушали его. «Кто их знает», говорит герой.
В кабинете КГБ ему пришлось много врать, выкручиваться, придумывать на ходу. «Я же тот еще сказочник и большой выдумщик», говорит он. Но совсем без правды тоже не получилось. В какой-то момент ему пришлось буквально проводить «лекцию про осознание себя и разность людей». Объяснять, что такое бисексуальность.
Человек находится в руках системы, которая ломает ему жизнь, и в то же время вынужден объяснять ей базовые вещи о человеческой разности.
Первые сутки: вина, четыре стены и книга с причудливой обложкой
Первые сутки после задержания он вспоминает как время полного непонимания. «Я вообще не понимал, что происходит. До последнего не мог осознать, что случилось».
Сильнее всего ему запомнились знакомые лица вокруг и чувство вины. Он рассказывает, что просил у многих прощения за то, что это случилось. Прокручивал в голове, как надо было поступить, что стоило сказать, какие правила безопасности они соблюдали недостаточно, что можно было сделать иначе. Даже в ситуации шока сознание пыталось найти логику и задним числом переиграть реальность.
Вокруг в это время была самая простая, тюремная, почти инвентарная жизнь. Четыре стены, две металлические двухъярусные “нары”, стол посередине, окно с решеткой, деревянный пол, закрытый туалет, раковина, тумбочка, люди, тараканы и клопы.
Среди всего этого он почему-то хорошо запомнил первую книгу, которую почти дочитал. «Секретная миссия пиковой дамы» Елены Логуновой (ознакомиться с книгой). Говорит, что до сих пор хочет найти ее в физическом варианте, потому что помнит эту странную, причудливую обложку.
Самым тяжелым оказался не только страх
Когда его спрашиваешь, что было самым тяжелым в тюрьме именно для него, он начинает так: “Самым тяжелым было отсутствие физической близости и почти полный запрет на деятельность …”.
Под близостью он имеет в виду все, что обычно кажется естественным и даже слишком обычным, чтобы об этом задумываться. Прикосновения, объятия, поцелуи, секс. Он называет себя очень тактильным человеком и говорит, что привык к физическому контакту с близкими. А потом всего этого не стало.
Чтобы как-то справиться, герой обнимал сам себя.
Создавал иллюзию, будто держит себя за руку
Уходил в воспоминания, хотя признает, что иногда от них становилось только хуже. Но все равно теплее.
Он вспоминает, какое настоящее облегчение почувствовал, когда прощался с ребятами перед судами и смог обнять их. Да, это были не те объятия, которых по-настоящему хотелось, но после долгого времени и это значило очень много.
Говоря про другую часть нехватки. Приходилось справляться в одиночку. В туалете, где хотя бы можно было ненадолго закрыться от других. Приходилось не задерживаться слишком долго, чтобы не вызвать подозрений. С грустью вспоминает, что однажды, увидев по телевизору Егора Крида, поймал себя на мысли: «Какой он красавчик и секси».
Тюрьма отнимает у человека не только свободу передвижения. Она отнимает телесность, естественность, право быть в контакте с другими и с самим собой без страха, без контроля, без постоянной оглядки.
Чуть легче, как говорит герой, стало уже в колонии. Там было больше человеческих взаимодействий и личных контактов. Но до этого еще нужно было дожить.
Когда нечем заняться, мысли начинают есть тебя изнутри
Второй тяжелой вещью стало почти полное отсутствие занятий, особенно в самом начале.
Он вспоминает, что приходилось много говорить, что-то рассказывать, слушать чужие истории, придумывать игры, для которых не нужны никакие предметы, только речь и слова. Потом очень помогли книги и письма. Это разбавлялось игрой в нарды, телепередачами, редкими моментами, когда удавалось занять себя чем-то похожим на рукоделие.
В тюрьме досуг перестает быть «досугом». Любое занятие становится способом не провалиться глубже. Не остаться один на один с бесконечным временем.
Письма, книги, воспоминания и каламбуры
На вопрос о том, что помогало держаться, герой говорит про письма от близких. Их приход переживал очень остро. Радовался, когда они были. Тяжело переносил, когда их не было.
В этих письмах было много тепла, рассказов, фотографий, эмоциональных слов. Он говорит, что не раз плакал над ними. Для него было важно не только то, что его поддерживают. Важно было само ощущение. Близкие живут дальше, ездят куда-то, делятся историями, ищут для него вдохновляющее и познавательное в интернете. А он в ответ старался делать свои письма живыми, интересными, добавлял рисунки, наклейки, свои маленькие открытия.
Помогали и книги. Книги не только спасали, но иногда и путали мысли, смешивали реальность, уносили слишком далеко. Это было нужно.
Важной опорой стала поддержка людей, которые тоже прошли через похожее. Он говорит о них очень тепло. У каждого своя жизнь, свои сложности, свои переживания, и при этом мы поддерживали друг друга. «Я делал так же и продолжаю светить им», говорит он.
А еще были воспоминания. Очень много воспоминаний. Из-за огромного количества свободного времени в голову лезло все. Прошлые отношения, поездки, организованные мероприятия, теплые вечера с друзьями, близость с партнерами, хорошие поступки и не очень хорошие тоже.
Он вспоминает почти с улыбкой, как мысленно пересчитывал всех парней, с которыми у него что-то было
На тот момент получилось чуть больше тридцати. Сейчас, говорит он, число уже перевалило за пятьдесят.
В тюрьме он продолжал генерировать творческие идеи и отправлял их в письмах, чтобы потом попробовать реализовать. Говорит, что когда-нибудь хочет сесть, перечитать все это и разобрать по темам.
Еще одной внутренней опорой была вера в себя. Не в абстрактную «силу духа», а в очень конкретное знание о себе. Кто он. Каким был. Чем занимался. Каких людей любил. Какие места давали ему силу. «Таким я и хотел остаться, сохранить себя, нести свет. Думаю, это получилось».
И, конечно, юмор. Точнее, каламбуры. Как говорит герой, ценителей этих шуток рядом находилось не всегда много, но ближе к концу его тюремных переездов таких людей стало больше. Даже это, кажется, было формой выживания. Если ты еще можешь шутить, значит, не все внутри убито.
Продолжение следует. Во второй части будет о том, как ему приходилось прятать себя в заключении, какая «поддержка» ранила, что произошло после освобождения и с чем он живет сейчас.
Владислав Орещенко
Изображения сгенерированы нейросетью. Промты — Gpress.info
Подписывайтесь на наш Telegram-канал!
ЛГБТК-миграция. Большой путеводитель по переезду в безопасную страну
